«УБЕЖИЩЕ» - выведено на стене. Стрела вниз – она указывает направление. Куда двигаться. Ой, ноги проваливаются. Ха-ха, будто скачешь козлом по луне? Это у кого? А, у Бегбедера в «Экстази». Вниз, стрела вниз. Еще ступенька. У нас еще есть, нам хватит на ночь. А что, уже ночь?

Я вижу эту точку. Она большая, черная. К ней не нужно подходить, она подойдет к тебе сама. Она объемная, ее можно потрогать. Запусти руки в черноту и сделай шаг навстречу, а потом пройди через нее насквозь. Давай руку, пойдем вместе..

Пишет мама Зои - Татьяна Ионова:
http://www.marina-obereg.de/ionova/ionova_index.html

"На одной из детских фотографий взгляд у нее трагически-изумленный: куда я попала?!

Она так и жила - пытаясь узнать и понять что-то глубинное про этот мир.

Она рано начала читать и читала очень много. Чутко чувствовала язык, поэзию. Легко запоминала то разнообразное множество стихов разных авторов, которые учат в детских садах к каждому празднику, и при этом четко выделяла стихи классиков: декламировала именно эти четверостишья с удовольствием - они ей нравились. Книжки - глотала, а потом легко пересказывала и цитировала понравившиеся места. По многу раз перечитывала любимое, купаясь в словах и фразах, хотя знала их уже почти наизусть.

А потом были: - художественная студия, куда она ходила рисовать, но так и не усвоила академического рисунка; - "империя Сальватер" - место, где она учила языки: испанский, итальянский, английский (немецкий она изучала в школе); - театральные постановки на уроках литературы в школе под предводительством пламенной грузинки Марины Николаевны, знавшей и любившей русскую литературу так, как далеко не все русские ее знают и любят; - фильм по стихам Марины Цветаевой, снятый на маленькую камеру, впервые взятую в руки, и смонтированный на коленке в осваиваемой на ходу монтажной программе; - педагогический университет, где она три года учила немецкий, английский и португальский; - работа аниматором - клоуном, развлекающим детей в детском центре; - работа переводчиком и помощником у австрийского фотографа Лео Кендела, когда он приезжал со своим фотопроектом в Москву; - попытки делать технические переводы в издательстве при желании заняться художественным переводом; - поступление во ВГИК на режиссуру неигрового кино в мастерскую В.П.Лисаковича и А.И.Гелейна, где успела проучиться полтора курса; - стихи и рисунки; - короткие экскурсионные поездки по Европе: Словакия, Польша, Чехия, Германия, Австрия, Италия, Ватикан, Венеция, Сан-Марино, Голландия... - четыре крошечных - от 3 до 7 минут, но зато своих - фильма (скорее, не документальных и не художественных, а поэтических); - планы на будущее, идеи и наброски сценариев будущих фильмов, поиск себя и своего места в этом сложном для нее мире, жажда узнать и впитать как можно больше; - и всегда - множество друзей...

Она была, что называется, "без кожи" - остро чувствовала и переживала все. Даже дружеское похлопывание по плечу было для нее порой болезненно.

Она прожила 22 года и 2 месяца. Много это или мало? Она успела собрать так много друзей, столько всего прочесть, посмотреть, узнать, попробовать, сделать - обилия впечатлений хватило бы на пару жизней... Но сколько еще она могла бы сделать, сказать, написать, снять... Хрупкая, маленькая, с некрепким здоровьем - если бы берегла себя, ведя размеренный образ жизни, она могла бы прожить долгую жизнь. Но она не хотела мириться с такой собой, жила жадно, на полную катушку, и тело не выдержало. А душа - обрела свободу. 

фото

Дымный город подъёмных кранов,
Злых собак и детей неспящих,
Город трезвых и город пьяных,
Ирреальных и настоящих,

Город ссор и разлук, и страсти,
Как безумный в своём припадке,
Город нервных истерик власти,
Город бега и игр в прятки,

Город остро точёной стали,
Неулыбчивых лиц и взглядов,
Где в застенках люди пропали...
Город, где никого нет рядом.
31 октября 2002

Я в стихи тебя запишу,
Вслышу в улицы звонкий шум,
Зарисую тебя в портрет,
Запечатаю в вязь газет,
Вмою в грязную муть стекла,
Засмотрю во все зеркала,
Всею в землю, вопью в вино...
Но тебе будет всё равно!
Ты иллюзия, сон и бред,
И тебя в этом мире нет...
14 января 2003 

    Но мечтатель может быть художником только в своих мечтах. 

    Потребность же высказаться, найти сочувствие, жить в тепле человеческого общения оставалась. И она становилась тем настоятельнее, чем теснее смыкалось вокруг меня кольцо одиночества. 

    Конечно же, теперь ясно, что моим средством выражения стало кино. Кино стало моим языком, я научился объясняться с другими, не прибегая к словам, запаса которых мне не хватало, не прибегая к музыке, над которой я был не властен, обходясь без живописи, оставлявшей меня равнодушным. Я внезапно обрел возможность общения с окружающим миром в буквальном смысле «душа в душу» на языке, почти неподвластном контролю разума. 

    С жадностью изголодавшегося ребенка я набросился на это средство коммуникации и почти двадцать лет неутомимо, чуть ли не в припадке какой-то ярости передавал другим свои сны, впечатления, фантазии, приступы сумасшествия, неврозы, судороги веры и неверия, наконец, чистую ложь. И я никак не мог насытить свой голод. Деньги, известность и успех были ошеломляющие, но я относился к ним, в общем, трезво – просто как к плодам моей деятельности. Сказанным я не хочу умалить того, что, возможно, сделал. Думаю, мой труд был и, вероятно, остается небессмысленным. Но вот что устраивает меня еще больше – я вижу теперь прошлое в новом, менее романтическом свете. Искусством можно заниматься и для собственного удовольствия. В этом тоже есть смысл. Для самого художника. 

* * *

Из книги Ингмар Бергман.
Исповедальные беседы

Я склоняюсь над фотографиями моего детства, рассматриваю в лупу лицо матери и пытаюсь пробиться сквозь угасшие чувства. Конечно, я любил ее, она весьма привлекательна на этой фотографии: густые волосы с пробором посередине над низким, широким лбом, нежный овал лица, приветливо изогнутые чувственные губы, теплый, открытый взгляд из-под темных, красивой формы бровей, маленькие сильные руки.

Мое четырехлетнее сердце сгорало от собачьей любви.

Но наши отношения были вовсе не так просты — моя преданность досаждала ей, вызывала раздражение, а проявления нежности с моей стороны н бурные вспышки беспокоили ее. Она нередко отсылала меня прочь холодным ироничным тоном. Я рыдал от бешенства и разочарования. Отношение матери к брату было гораздо проще, поскольку ей все время приходилось защищать его от отца, воспитательный метод которого отличался суровой твердостью и включал в себя жестокие телесные наказания в качестве непременного аргумента.

Со временем я понял, что мое то сентиментальное, то неистовое обожание не оказывает ровным счетом никакого действия.

С ранних лет я начал искать ту манеру поведения, которая могла бы понравиться матери, привлечь ее внимание. Заболевший немедленно вызывал ее участие. А так как я был болезненным ребенком, страдавшим всевозможными недугами, болезнь стала хотя и неприятным, но зато надежным способом пробудить у нее нежность. Симуляцию же мать распознавала сразу (она была дипломированной медсестрой) и наказывала за нее на совесть.

Другой способ обратить на себя ее внимание был опаснее. Обнаружив, что мать не выносила равнодушия и безразличия — ведь это было ее собственное оружие, — я научился обуздывать свою страсть и повел удивительную игру, главными элементами которой были высокомерие и холодная приветливость. Что уж я там вытворял, не помню, но любовь делает человека изобретательным, и вскоре мне удалось пробудить интерес к моему кровоточащему чувству собственного достоинства.

Проблема заключалась лишь в том, что я так и не получил возможности раскрыть карты, сбросить маску и испытать сладость ответной любви.

Много лет спустя, когда мать лежала в больнице со вторым инфарктом и с трубкой в носу, мы заговорили с ней о нашей жизни. Я рассказал ей о своей детской страсти, и мать призналась, что ее это очень мучило, но вовсе не так, как полагал я. Оказывается, она поделилась своими тревогами со знаменитым детским врачом, и тот в самых серьезных выражениях высказал ей свои опасения (начало 20-х годов). Он посоветовал ей самым решительным образом отклонять мои, как он выразился, «болезненные заигрывания». Любая уступка повредит мне на всю жизнь.

У меня сохранилось отчетливое воспоминание об одном визите к этому врачу. Поводом послужил мой отказ ходить в школу, несмотря на то, что мне уже исполнилось шесть лет. День за днем меня, орущего от страха, втаскивали или вносили в класс. Все окружавшие меня предметы вызывали у меня немедленно рвотный рефлекс, я падал в обмороки, появились нарушения вестибулярного аппарата. В конце концов я победил, и посещение школы отодвинули на неопределенный срок, но визита к выдающемуся педиатру избежать не удалось.



В основе нашего воспитания лежали такие понятия, как грех, признание, наказание, прощение и милосердие, конкретные факторы отношений детей и родителей между собой и с Богом. В этом была своя логика, которую мы принимали и, как мы полагали, понимали. Вполне возможно, именно это привело нас к робкому приятию нацизма. Мы никогда ничего не слышали о свободе и вовсе не представляли себе, что это такое. В иерархической системе все двери закрыты.

Таким образом, наказания были сами собой разумеющимися, их целесообразность никогда не подвергалась сомнению. Порой они бывали скорыми и незамысловатыми вроде оплеух или шлепков по заднице, но иногда принимали весьма изощренные, отточенные поколениями формы.

Если Эрнст Ингмар Бергман писал в штаны — а такое случалось весьма часто, — ему приходилось остаток дня ходить в красной, до колен юбочке. Это считалось безобидным и потешным.

Прегрешения посерьезнее наказывались по всей строгости. Сперва выяснялось, в чем преступление. Потом преступник признавался в содеянном в низшей инстанции, то есть в присутствии гувернанток, матери или кого-нибудь из многочисленных безмолвных родственниц, в разное время живших в пасторском особняке. За признанием немедленно следовал бойкот. С провинившимся никто не разговаривал, не отвечал на вопросы. Это должно было, как я понимаю, заставить виновного мечтать о наказании и прощении. После обеда и кофе стороны вызывались в кабинет к отцу. Там возобновлялись допросы и признания. После чего приносили прут для выбивания ковров, и преступник сам решал, сколько ударов он, по его мнению, заслужил. Определив ему меру наказания, доставали зеленую, туго набитую подушку, с виновного стягивали штаны, клали его животом вниз на подушку, кто-нибудь крепко держал его за шею, и приговор приводился в исполнение.

Не могу утверждать, что было очень больно, боль причиняли сам ритуал и унижение. Брату приходилось хуже. Не один раз мать, сидя у его кровати, клала примочки ему на спину, исполосованную до крови розгами. А я, ненавидя брата и боясь его внезапных вспышек бешенства, испытывал глубокое удовлетворение от того, что его подвергали такому жестокому наказанию.

Получив причитающиеся удары, следовало поцеловать отцу руку, затем произносились слова прощения, с души падал тяжкий камень греха, чувство освобождения и милосердия проникали в сердце, и хотя в тот день приходилось ложиться спать без ужина и вечернего чтения, облегчение было велико.

Существовало также и своего рода спонтанное наказание, весьма неприятное для ребенка, боявшегося темноты, а именно — длительное или кратковременное заключение в особую гардеробную. Кухарка Альма рассказывала, будто как раз в этой гардеробной обитало крошечное существо, обгрызавшее большие пальцы ног у злых детей. Я отчетливо слышал, как кто-то шевелится во мраке, ужас обуревал меня, не помню уж, что я предпринимал — наверное, пытался залезть на полки или уцепиться за крюки, лишь бы спасти пальцы ног. Но этот вид наказания перестал вселять в меня страх после того, как я нашел выход из положения: спрятал в углу карманный фонарик с красным и зеленым огоньками. Если меня запирали в гардеробную, я отыскивал фонарик, включал его, направлял лучик света на стенку и представлял себе, что сижу в кино. Однажды, отворив дверь гардеробной, меня обнаружили лежащим на полу с закрытыми глазами — я притворился, будто потерял сознание. Все перепугались, кроме матери, которая подозревала симуляцию, однако доказательств не было, и посему дальнейших репрессий не последовало.

Способы наказаний были разнообразные: запрещали ходить в кино, не давали есть, заставляли лежать в постели, запирали в комнате, таскали за волосы, ссылали на кухню (что порой бывало очень приятно), объявляли бойкот на какое-то время и так далее.

Теперь я понимаю отчаяние моих родителей. Пасторская семья живет как на ладони, не защищенная от посторонних взглядов. Двери дома открыты для всех. Прихожане беспрерывно критикуют и отпускают замечания. Будучи людьми во всем стремившимися к совершенству, отец и мать, естественно, едва выдерживали такое непомерное давление. Их рабочий день был неограничен, супружеские отношения с трудом удерживались в надлежащих рамках, самодисциплина — железная. В обоих сыновьях проявлялись те черты характера, которые родители неутомимо подавляли в себе. Брат был не способен защитить ни себя, ни свой бунт. Отец направил всю свою силу воли, чтобы сломить его, и это ему почти удалось. Сестру родители любили бурно и властно. Она отвечала самоуничижением и робким трепетом.

Думаю, я понес наименьшие потери благодаря тому, что научился врать. Надел личину, не имевшую практически ничего общего с моим подлинным «я». Но не понимал, что следует четко разграничивать созданный мною образ и свою истинную сущность, и вредные последствия этого еще долго сказывались в моей взрослой жизни и на моем творчестве. Приходится утешаться мыслью, что живший во лжи любит правду.

Прекрасно помню свою первую сознательную ложь. Отец стал больничным пастором, мы переехали в желтый дом в конце большого парка, примыкавшего к лесу Лилль-Яне. Был холодный зимний день. Мы с братом и его приятелями кидались снежками в теплицу, расположенную на окраине парка. Было разбито не одно стекло. Садовник немедленно заподозрил нас, о чем и сообщил отцу. Последовал допрос. Брат признался, его приятели тоже. Я стоял в кухне и пил молоко. Альма на кухонном столе раскатывала тесто. Через заиндевелое окно я различал фронтон поврежденной теплицы. Вошла Сири и рассказала о происходящих экзекуциях. Она спросила, не принимал ли и я участие в этом вандализме — факт, который я отрицал на предварительном допросе (и был временно отпущен в связи с отсутствием доказательств). Когда же Сири шутливым тоном и словно мимоходом поинтересовалась, много ли стекол мне удалось разбить, я мгновенно увидел расставленную западню и спокойно ответил, что, мол, просто немного постоял и посмотрел, бросил пару снежков без определенной цели, попал в брата и ушел, потому что у меня замерзли ноги. Отчетливо помню мелькнувшую у меня тогда мысль: так вот, значит, что такое врать.

Это было важное открытие. Я решил — почти так же рассудительно, как мольеровский Дон Жуан, — стать Лицемером. Не собираюсь утверждать, будто мне всегда одинаково везло. Иногда из-за отсутствия опыта меня разоблачали, иногда вмешивались посторонние.



Я влюбился в юную наездницу. Выдумывал игры с ее участием, называл ее Эсмеральдой (возможно, ее и на самом деле так звали). В конце концов мои фантазии преступили роковую грань, отделявшую их от действительности, когда я поведал моему соседу по парте Ниссе (взяв с него клятву молчать) о том, что мои родители продали меня в цирк Шуманна, скоро я покину дом и школу и буду учиться на акробата вместе с Эсмеральдой, считавшейся первой красавицей в мире. На следующий день мой поэтический вымысел был предан гласности и осквернен. Учительница сочла дело настолько серьезным, что написала возмущенное письмо матери. Началось ужасающее судебное разбирательство. Я был выставлен на посмешище, унижен, опозорен — и дома и в школе.

Пятьдесят лет спустя я спросил мать, помнит ли она историю с продажей меня в цирк. Она помнила ее очень хорошо. Тогда я спросил, почему никто не посмеялся, не умилился богатству фантазии и дерзости. Да и стоило бы задаться вопросом, почему семилетний мальчик хочет оставить родной дом, чтобы быть проданным в цирк. У родителей и так хватало забот с моим враньем и выдумками, сказала мать. Измучившись, она даже консультировалась с известным педиатром. Он подчеркнул, как важно ребенку вовремя научиться проводить грань между фантазией и действительностью. И теперь, столкнувшись с нахальной и очевидной ложью, следовало примерно наказать провинившегося.

Я же, решив отомстить своему бывшему другу, гонялся за ним по школьному двору с одолженной у брата финкой в руках и чуть не убил учительницу, бросившуюся нас разнимать. Меня временно исключили из школы и хорошенько выпороли. Вероломный друг вскоре заболел полиомиелитом и умер, что доставило мне живейшую радость. Класс, как полагается, распустили на три недели по домам, и все было забыто. Я же продолжал придумывать истории с участием Эсмеральды. Наши приключения становились все опаснее, а любовь разгоралась все сильнее. Тем не менее я не терял времени даром и обручился с девочкой из нашего класса по имени Гладис, изменив таким образом Типпан, моей верной подруге по играм.




Парк, где расположена больница Софияхеммет, огромен. Он простирается вдоль Валхаллавеген, одной стороной к Олимпийскому стадиону, другой — к Политехническому институту, забираясь в глубь леса Лилль-Яне. На холмистой местности были разбросаны немногочисленные — в те времена — строения.

Здесь я гулял, предоставленный самому себе, здесь пережил много приключений. Мое внимание особенно привлекала часовня, небольшое кирпичное сооружение в глубине парка. Благодаря дружбе с больничным сторожем, отвечавшим за перевозку усопших из больницы в часовню, я услышал разные интересные истории и увидел множество трупов в разной стадии разложения. В другом здании, куда вход, вообще-то, был запрещен, находился машинный зал, громко гудели четыре громадные печи. Уголь подвозили на вагонетках, и черные фигуры бросали его в огонь. Несколько раз в неделю прибывали подводы, запряженные тяжеловесами арденской породы. Работники в капюшонах из мешковины подтаскивали мешки к открытым стальным дверцам. Время от времени на сжигание поступали таинственные транспорты с грузом окровавленных человеческих органов и отрезанных рук и ног.



По правде говоря, я с удовольствием и с любопытством думаю о ранних годах моей жизни. Фантазия и чувства получали богатую пищу, не припомню, чтобы мне когда-нибудь было скучно. Скорее, дни и часы взрывались фейерверком примечательных событий, неожиданных сцен, волшебных мгновений. Я до сих пор способен совершать прогулки по местам моего детства, вновь переживая освещение, запахи, людей, комнаты, моменты, жесты, интонации, предметы. Редко, когда это бывают эпизоды, поддающиеся пересказу, это, пожалуй, короткие или длинные, наугад снятые фильмы без всякой морали.

Привилегия детства: свободно переходить от волшебства к овсяной каше, от безграничного ужаса к бурной радости. Границ не было, помимо запретов и правил, но они чаще всего скользили мимо, как тени, были непонятными. Знаю, к примеру, что никак не мог уяснить важность правил, связанных с временем: ты должен наконец научиться следить за временем. У тебя теперь есть часы. Ты умеешь определять время. И все-таки времени не существовало. Я опаздывал в школу, опаздывал к столу. Беззаботно бродил по больничному парку, наблюдал, фантазировал, время исчезало, что-то напоминало мне, что я вроде бы проголодался, и в результате — скандал.

Было необычайно трудно отделить фантазии от того, что считалось реальным. Постаравшись как следует, я мог бы, наверное, удержать действительность в рамках реального, но вот, например, привидения и духи. Что с ними делать? А сказки — они реальны? Бог и ангелы? Иисус Христос? Адам и Ева? Всемирный потоп? И как обстояло дело в действительности с Авраамом и Исааком? Собирался ли он и вправду перерезать горло сыну? Распаленный, я вглядывался в гравюру Доре, воображая себя Исааком: это — реальность, отец собирается перерезать горло Ингмару, может случиться, что Ангел запоздает. Тогда они все зарыдают. Хлещет кровь. Ингмар слабо улыбается. Действительность. А потом появился кинематограф.

.. до чего же утомительно ожидание, когда не знаешь чем себя занять. Время тянется мучительно долго. 

До отправления поезда оставалось минут десять. Дочка, не зная куда себя деть от скуки, начала капризничать. На меня накатила усталость, развлекать ее не было сил. С отсутствующим взглядом, я посмотрела на унылый привокзальный пейзаж за окном, и вдруг.... 

-Смотри! Динозаврик! Самый настоящий!

-Мама, где?! Где?! 

-Да вон! Смотри какой!!! 

-Да! Да я его вижу!!! Ой какой хорошенький! А как он тут оказался?!

.... мы и не заметили, как тронулся поезд. За разговорами о динозаврике: "а как он здесь оказался?", "а что он здесь делает и где его папа и мама?" и пр. время пролетело незаметно!

Муж недоуменно вглядывался в железку около рельс, но так и не смог увидеть в ней нашего динозаврика. А он там был!) Самый настоящий, с зубастой пастью, когтистыми лапками, с длинными лапами и хвостом.

-Интересно..., - задумчиво сказала я вслух, когда динозаврик, помахав на прощание нам лапкой скрылся из виду, - ... А я думала, что такие вещи может видеть только один человек. А оказывается, это можно видеть и вдвоем... Вот и Маруська, тоже увидела динозаврика...

-Вы обе - фантазерки, - ответил, усмехнувшись, муж.



Когда мы вернулись домой, я решила поиграть с дочкой вот в какую игру. 

Пол в ее детской сделан из такого покрытия, что на нем можно найти много интересных узоров:

Всмотревшись в рисунок, я позвала дочку, и спросила ее:

-Смотри какой смешной козленок! Видишь?, - и указала в неопределенном направлении на небольшой участок пола.

-Да! Ой, мамочка! Какой смешной! А я и не знала, что он живет в моей комнате! 

... дочка мгновенно вовлеклась в эту игру, и уже сама начала дергать меня за руку: "Мам, смотри, какой у меня здесь пиратский корабль! А здесь домик! А здесь человек!"...

Удивительная способность зрительного вектора - видеть то, чего не видят другие: 

Разглядеть в бревне притаившегося крокодила. 
Или увидеть в крокодиле бревно.

В первобытной стае именно зрительники (люди с самым острым зрением), выполняя роль дневного охранника стаи, оберегали стаю от притаившихся в кустах хищников.

Сегодня развитые зрительники, постигая мир физический, создают те зрительные ряды, с помощью которых, мы видим окружающий мир. 

Однако зрительный вектор в неразвитом состоянии уводит нас из реальности, в мир собственного вымысла. Таким зрительникам всюду мерещатся летающие тарелки, ауры, нечистая сила в темноте.. 

Состояние зрительного вектора играет решающую роль.

Развитые зрительники - фантазеры с хорошим воображением. Творцы новых образов. Создатели иной реальности, способные видеть необычное в обычных вещах. 

О том, как правильно развить потенциал ребенка со зрительным вектором и направить его фантазию в верное русло, можно прочитать здесь:


Не искалечьте хрупкую душу, пожалуйста!

Любовь и сострадание: броня для детской психики

Маленький герой этого фильма не хочет носить свои огромные очки. Даже не потому, что другие дети над ним смеются, а потому, что когда ты в очках, мир становится ужасно скучным.